Для современного художника Якова Хомича академическая база подарила свободу экспериментировать, а искусство – возможность не застревать в привычном и постоянно искать новое. В нашем интервью – о силе базовых навыков, смешанных техниках, подходе к живописи и главном правиле творческой жизни: не забывать, что жизнь – это игра с открытым миром.

Фото с открытия персональной выставки "Мир Хейли" в галереи Art&Brut

Яков, как все начиналось? В какой момент вы поняли, что хотите заниматься именно искусством и что это станет вашей профессией?

Я учился, так скажем, в необычной московской школе. Всего было два класса с четырьмя направлениями как в Хогвартсе: оперное и оркестровое, художественное и балетное отделения. В основном учились, конечно, девочки, но мальчики тоже встречались, это был «редкий зверь». Программа была особенная: все общеобразовательные предметы и «бонусом» шли дисциплины по специальности – в моем случае живопись, рисунок, композиция, скульптура и так далее. Буквально с первого до девятого класса.

А потом я поступил в колледж на сценографа. Там все педагоги – большие профессионалы из топовых учебных заведений: Суриковского, Строгановского и всех остальных. И, конечно, они заставляли нас действительно много работать, и именно в тот период я понял, что точно хочу этим заниматься. Осознал это, когда начало получаться, да и я сам стал получать удовольствие от процесса. Я даже помню ту работу на первом курсе – мы впервые взялись за масляную живопись, была постановка натюрморта с каким-то ковром и большой лесной птицей.

И не так давно я окончил ВГИК, тоже по специальности «Сценограф, художник кино и телевидения». Поступал вообще, чтобы перестраховаться, экзамены сдал не так хорошо, как ожидал. Преимуществом было, конечно, что мой навык был на довольно приличном уровне, и портфолио из работ было уже достаточно сильным. Во ВГИКе нашел очень много друзей, причем не только художников, но и операторов, режиссеров, киноведов. Очень много приятных воспоминаний осталось с учебы, всегда чувствовал и поддержку педагогов. Думаю, мне на самом деле повезло с окружением.

В вашем творчестве постоянно возвращается тема детства — игрушки, дети, маленькие башмачки, предметы из детского мира. Почему именно детство стало для вас настолько важным пространством?

Эта тема, скорее, естественное продолжение того, что со мной всю жизнь идет нога в ногу. Я не столько возвращаюсь к этим образам, сколько изображаю то, что вокруг меня на самом деле и что мне искренне нравится – какие-то образы, вещи, предметы, интерьеры. Так в голове сразу рождается маленький сюжет. Эта тяга к сюжетам вообще во многом определяет мой подход к живописи. Я много работал со сценографией, с драматургией и литературой и всегда отталкивался от слова, от истории. При этом я не пишу какие-то рассказы, ничего подобного. Даже когда пишу картину, сначала в голове возникает коротенький сюжет, он сам по себе складывается, и я пытаюсь его передать на холсте. Просто все ведь в детстве, я в том числе, играли в игрушки и придумывали самые разнообразные истории, драматичные, трагичные, даже какие-то любовные, романтические. И это мне нравится до сих пор. Зачем себя тогда обманывать?

А пробовали ли другой подход?

Однажды во время ковида я попробовал уйти в абстракцию. Тогда это было модно, да и казалось, будто так проще. Я сделал несколько холстов, вроде бы технически все складывалось, но я в них не верил. Понял, что это просто халтура: я сам себе не мог сказать, что в этом есть правда. Абстрактные работы могут быть прекрасными, но это не мой язык. Мне нужна фигуративность, нужны образы, за которыми стоит хотя бы крошечная история.

Почему свои мысли о таких больших и «вечных» вещах, как жизнь, счастье, семья, вера, одиночество, вы решили говорить именно через игрушечных персонажей и маленькие бытовые сцены?

Такие большие, «вечные» темы по своей природе необъятны: они как галактика, которую невозможно охватить целиком. В голове сразу возникает столько смыслов, столько разных взглядов. А вот в маленьком, почти неприметном образе эти колоссальные вещи вдруг умещаются. Одинокий котенок на полу в пустой комнате, и в этой сцене уже живет целое одиночество, только не какое‑то абстрактное, а конкретное и ощутимое. При этом одиночество бывает разным: горьким, меланхоличным, а бывает и спокойным, почти медитативным как дзен-буддизм. И каждый образ передает эту сложную эмоцию по‑своему, оставляя пространство для взгляда зрителя. Ведь все зависит от того, какими глазами человек смотрит на картину и на жизнь вообще.

Мне близок именно такой язык: не пытаться объять необъятное, а находить в малом точное отражение большого. К тому же я сам как зритель люблю в работах других художников именно эти маленькие истории, когда за простым сюжетом прячется целый мир. Поэтому и в своем творчестве выбираю игрушечных персонажей и бытовые сцены, в них есть та самая конкретность, которая позволяет говорить о сложном просто, а зритель уже достраивает смысл в меру своего опыта и своих чувств.

Ваши работы на первый взгляд кажутся очень милыми, смешными, почти игрушечными, но при более долгом смотре появляется тревога. Это сочетание возникает само по себе или вы делаете это намеренно?

Всегда по-разному. Иногда это рождается само собой, иногда я что‑то намеренно закладываю, но никогда не стремлюсь к однозначности. Мне гораздо важнее, чтобы у зрителя появился свой взгляд на картину. Очень ценю, когда люди не боятся поделиться тем, что почувствовали, ведь у каждого свой бэкграунд, а потому одна и та же работа может звучать совершенно по‑разному. Порой именно зритель открывает мне на собственную работу новый смысл.

Был такой случай с работой «Лошадка-качалка». Я писал ее с настроением тихой меланхолии, как будто семья переезжает, детство остается позади, но в этом нет трагедии, скорее, начало чего-то нового. Я не вкладывал туда тревоги, только легкую грусть. А один посетитель выставки сказал, что это самая тревожная работа на всей экспозиции. Он обратил внимание на «поломанную» перспективу, на то, как немного «разваливаются» предметы, будто карточный домик, который держится на тонкой ниточке. Для него вся эта хрупкость и стала источником беспокойства. Я тогда прямо поразился. В этом и есть для меня главная магия: когда человек хотя бы на несколько минут останавливается перед работой, всматривается, и у него в голове рождаются собственные образы и мысли. Поделиться таким непросто, тем более, с незнакомым человеком. И для меня в этом наивысшая награда.

В своих работах вы мастерски смешиваете самые разные материалы: масло, пластилин, акрил, используете аппликацию, в последней работе приклеивали пластиковые фигурки человечков. Как вы пришли к такой смешанной технике?

Мне очень приятно, но на самом деле ничего революционного я не делаю. Я просто люблю разные материалы, каждый несет в себе какие-то особенные свойства, у каждого свои возможности. Поэтому для конкретной работы я выбираю тот материал, который, как мне кажется, наиболее эффективно передаст то, что я хочу получить. Если нужно ощущение легкости, можно взять акварель или аэрозольный баллончик, и это будет совершенно разная легкость. Если нужно прописать детали, я предпочитаю масло. А если, например, нужно передать материальность и объем, можно использовать какие-то готовые объекты. Вот в последней работе я использовал пластиковые фигурки человечков. Сначала думал их нарисовать, а потом вспомнил, что у меня есть эти фигурки, и подумал: «А зачем рисовать, когда они уже готовы?» Они объемные, фактурные, и за счет этого появляется новый образ.

Мне вообще нравится, когда художники экспериментируют с материалами, но сам я не какой-то большой экспериментатор. Для меня материал в первую очередь служит способом передать определенное ощущение или образ. Во многом это еще идет из театрального и киношного образования. Когда мы делали макеты и эскизы, можно было использовать вообще все что угодно в зависимости от произведения. Например, для Шекспира можно взять гвозди, чтобы передать ощущение жесткого, колючего мира, где все борются за власть. Или для «Шинели» Гоголя подобрать какой-нибудь интересный строительный материал, который используют под кровлю, чтобы передать ощущение вязкости, холода, безысходности Петербурга. Вот эта свобода театральная и киношная мне очень помогает. Ты не ограничен только краской или карандашом. Ты можешь выбрать любой материал и использовать его, чтобы передать ту или иную эмоцию. И эту свободу я стараюсь сохранять.





По вашему мнению, важно ли для художника, который работает в подобной концептуальной стилистике, хорошо знать базу и академический рисунок?

Опять же все очень индивидуально. Кто-то вообще мог ни дня не учиться рисованию и при этом делать совершенно потрясающие полотна. По себе могу сказать, что лично мне академическая база очень помогает. Я рисую уже почти двадцать лет. И если я захочу сам нарисовать вертолет, дуб, динозавра, что угодно, я знаю, что смогу это сделать. И вот это придает мне уверенности.

Плюс особенность моего обучения, к тому же в театральной сфере, возможность поработать с разными материалами – баллончиком, акрилом, карандашом, углем, пастелью. И эта база как раз дает возможность работать в разных направлениях, в разных стилистиках. Например, видишь лицо какого-то человека и понимаешь: блин, его реалистично рисовать вообще не надо. Его надо сделать цветным, добавить какой-нибудь символизм или вообще пойти в фавизм – показать, какой он по характеру, по эмоциям. Если ты изобразишь его реалистично, он будет похож на себя, но зачем? Это будет не совсем он.

На ваш взгляд, что страшнее для художника: стать заложником собственного стиля или вообще не успеть его сформировать?

Мне кажется, у художников это постоянный поиск. Может, конечно, есть истории, когда человек становится заложником собственного стиля. Например, какая-то серия стала успешной, и постоянно идут заказы на нее. Но мне кажется, что художник здесь главный герой, не галерея или коллекционеры. Конечно, деньги – это славно, но зачем они нужны, если ты в итоге просто будешь смотреть на холст, и тебе хочется плакать? Зачем это? Ты хозяин, и ты можешь немного «побомжевать», уйти в лес, пустыню. Просто люди часто забывают, что жизнь – это игра с открытым миром.

Поэтому главное – не терять желание и страсть к тому, что ты делаешь, и постоянно пробовать что-то новое. Браться за сюжеты, за которые давно хотел взяться, но все не успевал из-за того, что нужно рисовать одно и то же. Я стараюсь этого избегать. Например, я очень много писал портретов животных. И в какой-то момент понимаешь: «Блин, ну все, стоп». Я мог бы на этом зарабатывать, потому что у всех есть домашние питомцы, и люди с удовольствием заказывают их портреты. Я и сейчас иногда с удовольствием берусь за такие работы, но все реже и реже, потому что понимаю: зачем? Мне хочется дальше искать. В этом же и смысл — в постоянном поиске.

Поделитесь опытом взаимодействия с арт-галереями? Как началось сотрудничество с ART&BRUT GALLERY?

Я считаю, мне крупно повезло. На втором курсе института я уже начал делать что-то свое, и в какой-то момент решил попробовать показать свои работы галереям. Но я вообще ничего об этом не знал и не понимал, как начать. Решил через социальные сети писать всем подряд. Самое смешное, что первой галереей была ART&BRUT GALLERY. Они ответили: «Приезжайте, посмотрим». Я приехал со своими картинами, им понравилось, и вот так я, собственно, попал в галерею.

С тех пор прошло уже много лет, и мы до сих пор работаем вместе. Конечно, были разные этапы, COVID, какие-то мои ошибки по молодости. Я даже контракт сначала не читал, но ничего серьезного не произошло. В итоге у нас сложилась очень дружеская, семейная атмосфера, и мне это понравилось. Мы до сих пор сотрудничаем и дружим.

Насколько художнику сегодня вообще важно иметь за собой галерею? Что хорошая галерея должна давать художнику, кроме возможности продавать работы?

Возможно, кому-то галерея вообще не нужна. Все очень индивидуально. У меня просто с галереей уже дружеские, можно сказать, семейные отношения. Мы столько лет вместе, что я уже никуда не смотрю. Но лично мне одному всегда было тяжело. Вести социальные сети, общаться с коллекционерами, подавать заявки, заниматься опен-колами, ярмарками, выставками – я просто никогда это все не тянул. А сейчас я и так очень долго пишу картины, времени ни на что особо не остается.

Поэтому возможность делегировать все эти вещи для меня очень важна. Ты экономишь много времени и сил и можешь в первую очередь сосредоточиться на творчестве, не отвлекаться на все остальное. Да, галерея забирает свои 50% с проданных работ, но она тоже делает свою работу. Мне вообще комфортнее работать в команде, особенно когда ты находишь своих людей. Потому что команда команде рознь. Но хорошая галерея, как по мне, это не просто продажа работ, здесь же и поддержка, и возможность делегировать часть задач, и спокойно заниматься тем, что ты действительно хочешь делать. Для меня это, скорее, большой плюс.

И, конечно, нельзя не поговорить о коммерческой стороне искусства. Материалы, мастерская, жизнь — все это требует денег, а рынок искусства при этом довольно непредсказуем. Как вы сами для себя выстраиваете отношения между творческой свободой и необходимостью зарабатывать?

Да, сложно иногда. Я научился откладывать деньги, когда выдается удачный месяц или проходит хорошая ярмарка, потому что следующий месяц может быть не таким. Я не так много трачу, но бывают и расходы на поездки по работе, например, перелеты и гостиницы, не так давно в Китай ездил. Тут как раз очень помогает та самая копилка: ты знаешь, что она есть, и можешь из нее взять деньги на командировку. Ты не работаешь в какой-то компании, ты работаешь сам на себя, и вся ответственность полностью на тебе. Это сложно, иногда действительно тяжеловато. Бывают моменты, когда хочется, чтобы пришел какой-нибудь дяденька и сказал: «Давай ты будешь моим частным художником, я буду платить тебе за жилье, просто живи и работай». Но такие мысли быстро улетучиваются, потому что понимаешь: у всего есть своя цена.

В целом, мне нравится полная ответственность за себя и своих близких. Это тяжело, но нормально. Многие художники совмещают искусство с обычной работой – работают инженерами, в архитектурных бюро и параллельно занимаются искусством. Но я не представляю, как это делать. Мне нужно заниматься чем-то одним. Это мой путь. А тем, у кого получается совмещать, респект.

Есть ли работа, которую вам было особенно трудно продать, потому что вы чувствовали, что она слишком личная?

Вообще, так часто бывает. Вот последняя работа, которую я продал, не то, чтобы она была какой-то очень личной, просто для меня получилась очень хорошо. Было много приятных отзывов от друзей и близких, и мне самому она показалась чем-то новеньким. Это был портрет японской куклы Кохару с желтым цветочком. Я просто выставил ее в соцсети, и мне сразу написала девушка: «Хочу купить». Я думаю: «Блин, вот бы так всегда было». А потом, когда пришло время ее упаковывать, мне было прямо тяжело. Не то, чтобы я жалел, но расставаться было сложно. Мы с девушкой договорились, что если будет какая-то выставка или проект, мы сможем взять ее в аренду и снова показать. Хоть картина и стоила 400 тысяч, это для меня большие деньги, я бы сам себе такую картину не смог купить, но деньги для меня вообще не самоцель. Приятно, что теперь человек будет на нее смотреть, любоваться, беречь ее, любить. Поэтому я в итоге очень счастлив. Не из-за денег, а именно потому, что работа нашла своего человека.

И напоследок, чего вам не хватает сейчас как художнику?

Как всегда, мне не хватает навыка и времени на постоянный поиск. Постоянно хочется совершенствоваться, улучшаться, искать какую-то гармонию. Очень сложно ее найти, часто сбиваешься, выходишь из себя. Но это нормальный жизненный путь. Баланс, конечно, недостижим, но приблизиться к нему можно. Приходится от чего-то отказываться: меньше видеться с друзьями, не всегда получается помочь близким по дому.

А как художнику мне еще очень не хватает открытости. Сейчас мир все больше друг от друга огораживается, и, с точки зрения творчества, это очень грустно. Для художников, как и для ученых, очень важен постоянный обмен. Когда появляются искусственные барьеры, очень многое теряется – и профессионально, и культурно. Последние большие выставки иностранных музеев, которые я помню, были для нас настоящим культурным шоком. И когда такой обмен останавливается, потому что общность человеческая вроде бы формировалась, формировалась и в итоге как будто не сформировалась –действительно грустная ситуация.