Lifestyle Мода Колумнисты Интервью Beauty Ресторация Пространство Съёмки Видео
Не потерять город
Текст: Анастасия Худякова-Грушецкая Фото: Алексей Чистополов

Архитектору Борису Воскобойникову, работавшему в свое время над интерьерами аэропорта «Кольцово», небезразлична судьба Екатеринбурга. Об этом – наш разговор.

В конструктивизме заключается определенная ценность Екатеринбурга, его узнаваемость. Наверное, в этом он спорит за первенство разве что с Санкт-Петербургом

Существует такое понятие, как «архитектурный код» локации. Вы знакомы с Екатеринбургом – что можете сказать об архитектурном коде города? 
Да, действительно, с Екатеринбургом я знаком уже лет шесть или семь – с тех пор, как занимался интерьерами «Кольцово». Тогда мы очень внимательно изучали эту часть Урала, в частности, ваш город. Я искренне его полюбил: здесь живут очень энергичные, позитивные люди. Что же касается его архитектурного кода, то с этим, конечно, сложно. Мне очень нравится старый Екатеринбург, сохранившиеся здания… Но складывается впечатление, что отношение к исторической застройке в городе, мягко говоря, небрежное. Это очень плохо, потому что разрушает среду. Екатеринбург ее лишен. Оставить одно здание, отреставрировать его, а вокруг построить голубые стеклянные небоскребы – значит уничтожить эту часть города. Мне гораздо ближе принцип, когда «сити» развивается несколько в стороне от старой части – в этом случае мы имеем и современную архитектуру, и историческую застройку. 

А иначе лицо города, его уникальность просто пропадают, стираются. Люди, которые за это переживают, к сожалению, никак не могут повлиять на происходящее. В общем, такая же ситуация и в Москве: город очень изменился за последние 20 лет. И, несмотря на глобальные реставрационные проекты типа восстановления Храма Христа Спасителя или Воскресенских ворот на Красной площади, уничтожаются целые переулки, дворы, и в целом исчезает ощущение города как единого пространства.

Конструктивизм называют архитектурным идентификатором Екатеринбурга. Что об этом скажете? 
Да, безусловно. И в этом тоже заключается определенная ценность города, его узнаваемость. Наверное, он спорит за первенство в конструктивизме разве что с Санкт-Петербургом. Здесь действительно много очень хороших зданий того знакового периода. Водонапорная башня, например.

Несчастная наша… 
Да, несчастная, к сожалению. Тем не менее, это такой лаконичный знак города. Конечно, хотелось бы, чтобы башню восстановили, сохранили. Однако даже вокруг нее среда уже меняется. Вообще, отношение к среде в городе очень важно. Пройдет время, и, мне кажется, ситуация с «беспределом» девелоперов все-таки поменяется, даже сейчас наиболее продвинутые из них обращают внимание на среду. Например, мы работаем в Екатеринбурге с жилым комплексом и бизнес-центром Clever Park – его руководство как раз очень внимательно относится к этим моментам и вкладывает средства в благоустройство территории, набережной. И так же внимательно подбирает арендаторов коммерческих помещений на первых этажах, чтобы там было интересно жить. 

Только в плане наполнения? Или к внешнему облику тоже предъявляются определенные требования?
Конечно. Это тоже важно – обращать внимание на вывески коммерческих объектов в городе, на городскую типографику. Такие вещи куда менее затратны, чем строительство зданий, но значительно влияют на облик города. Это же на уровне ощущений. Например, большое количество надписей на латинице в российском городе выглядит несколько странно. Хотя любой графический дизайнер, как правило, предпочитает латиницу, потому что строение этого шрифта несколько другое, он иначе «открывается» и «закрывается» в надписи. Да, это все понятно, но выглядит, конечно, странно. Выглядит в какой-то степени провинциально. В Москве тоже был такой период, к счастью, он уже отходит в прошлое. Кстати, и в Екатеринбурге появились очень хорошие русские названия ресторанов, кафе, парикмахерских с хорошими логотипами. Потому что, естественно, в городе есть талантливые графические дизайнеры, которые за этим следят. То есть общая графическая культура поднимается. 

Вы упомянули два момента, связанных с архитектурным кодом. Отделить «сити» от исторической застройки, обращать внимание на городскую типографику. Что еще можно сделать, чтобы сохранить идентичность города?
Скорее всего, это уже вопрос строительной политики. Очень сложный процесс, и мне тут трудно дать какие-то конкретные рекомендации. Да, я постоянно работаю со средой, в большей степени – в интерьере. Там гораздо более короткий путь от идеи до реализации. В рамках города это очень сложная задача – многолетняя, даже многовековая. Все зависит не только от желаний и целей одного или нескольких заказчиков, тут переплетаются интересы и девелоперов, и застройщиков, и коммерсантов, и многих-многих других. А это очень непросто – все учесть. Что-то сделать можно только изнутри – извне тут ничего не привнесешь. Но есть положительная динамика. Мне, например, очень нравится, что в Екатеринбурге есть здание, спроектированное Норманом Фостером (штаб-квартира РМК – ред.). Это хороший знак, он может стать ориентиром, неким архитектурным камертоном, и к нему – хочешь или не хочешь – нужно подтягивать и остальные проекты. Хорошо, что есть такие здания, интересные архитектурные решения, и они будут в итоге менять среду. Это позитивный путь. Я получаю подобные вопросы не только от вас, а это значит, что жителей города вопрос беспокоит. 

Беспокоит. 
Меня он тоже очень беспокоит, несмотря на то, что я вроде бы чужой человек в Екатеринбурге. Как я уже говорил, город мне полюбился. Но каждый раз, когда я приезжаю сюда, я не могу понять: где здесь центр? То есть я знаю, где он находится, а вот идентифицировать, распознать – не могу. В Москве это очень просто. Смотришь и видишь: там, где старые дома, – это центр. А здесь я могу идти по какой-то улице и вдруг наткнуться на целый ряд очень красивых домов XIX века, а через несколько шагов оказываюсь среди типовых пятиэтажек. Совершенно непредсказуемо! И вот это неправильно. Нужно как-то концентрировать районы, восстанавливать старые здания.

В последнее время в Екатеринбурге все реже идет речь о точечной застройке. Если строят, то в основном жилыми комплексами: либо осваивают новые территории, либо занимаются редевелопментом бывших промзон. Наверно, это позитивный знак?
Безусловно. Это на самом деле так: мелкие застройщики, способные приобрести землю под один дом, быстро реализовать проект и затем исчезнуть, уходят с рынка. В основном в городе работают крупные холдинги, которым интереснее развивать свои микрорайоны. И они уже на старте заботятся о создании окружающей среды.  

То есть, в эти процессы еще и экономика вмешивается? 
Конечно. Любой город – будь то Екатеринбург или Нью-Йорк – строился определенным образом не потому, что так кому-то захотелось, а потому что есть безусловные экономические причины: стоимость земли, коммуникаций. 

Что нам, россиянам, можно перенять у Европы, Америки? 
Вообще, архитектуру двигают новые технологии и новые материалы. И нам, конечно, нужно развивать свое производство в России. Это прежде всего. Только тогда мы сможем менять что-то в архитектуре. До тех пор, пока мы будем только покупать эти самые технологии или материалы у других стран, мы всегда будем отставать. Ну и, конечно, нужно менять все строительные нормы и правила. Они тоже должны соответствовать мировым стандартам, потому что у нас они безнадежно устарели. В общей массе российская архитектура отстает лет на 40. Что же касается всего остального (ментальности, например), я думаю, что в этом смысле как раз перенимать ничего не стоит, лучше развивать свое – на это потратить энергию. 

А есть чему поучиться? 
Мы все учимся, в частности, и за границей, безусловно. Это происходит потому, что мы, архитекторы и дизайнеры, желаем интегрироваться в мировые архитектуру и дизайн, чтобы преодолеть закрытость, возникшую в свое время в Советском Союзе, выйти на мировой уровень. И, надо сказать, что мы в этом вполне преуспеваем. Когда я показываю наши работы в Америке, Италии, Испании, в Англии, коллеги-архитекторы удивляются, что такое возможно создать в России. Я лично совершенно не чувствую снисходительного отношения к себе как «к младшему товарищу» – наоборот, они восхищаются, удивляются, многие даже хотят работать в России, потому что в Европе, например, для них работы практически нет. Скажем, лондонская студия, с которой мы сотрудничаем, реализует шесть-семь проектов в год. А мы – тридцать. Есть разница? Причем я привожу в пример свою студию, которая работает с индивидуальными проектами. У тех, кто осуществляет потоковые проекты, эта цифра еще больше.

Что должно случиться, чтобы местное производство вышло на должный уровень? Ресурсы же есть. Что нужно для того, чтобы все-таки не закупать, а производить? 
Этот вопрос надо решать на законодательном уровне. Нужны такие законы, при которых бизнесу будет выгодно вкладывать средства в производство. На сегодняшний день гораздо прибыльнее просто покупать готовое и перепродавать. 

С вашим опытом, знанием рынка, глобальным пониманием проблем и задач, осталось ли что-то, чего вы боитесь? 
Мне кажется, я никогда ничего не боялся. Мне всегда всё было очень интересно. По большому счету, когда не боишься, тогда все и получается. Это с одной стороны. А с другой стороны, каждый новый проект – эксперимент, и я каждый раз его встречаю с ощущением полного незнания: каждый раз – как в первый. Может быть, именно поэтому мне по-прежнему все так интересно. 

Поделиться